Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница

Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница

Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая --

возвращались в Буэнос-Айрес с юга, запада и севера. В Буэнос-Айресе почту

должны были погрузить в самолет, который около полуночи отправлялся в

Европу.

Трое пилотов летели, затерянные в ночи, размышляли о полете и, держа

курс на огромный город, медленно спускались со своих грозных или мирных

небес, как спускаются с гор крестьяне.

Ривьер, директор сети воздушных сообщений, шагал взад и вперед по

посадочной площадке буэнос-айресского аэропорта. Он был молчалив: ни один из

трех самолетов еще не приземлился -- и день продолжал таить в себе

опасность. Но приходили телеграмма за телеграммой, и Ривьер ощущал, как с

каждой минутой сокращается Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница область неведомого и он, вырывая что-то из лап

судьбы, вытягивает экипажи самолетов из ночи на берег.

Подошел служащий и передал Ривьеру радиограмму:

-- Почтовый из Чили сообщает, что видит огни Буэнос-Айреса.

-- Хорошо.

Скоро Ривьер услышит гул мотора; ночь уже отдает ему один самолет; так

приливы и отливы моря, полного тайн, выбрасывают на берег сокровище, которое

долго качалось в волнах. А вскоре ночь вернет ему и два других самолета.

Тогда этот день завершится. Тогда усталые команды отправятся спать и

свежие команды придут им на смену. Но Ривьер не сможет отдохнуть: настанет

черед тревоги за европейский почтовый. И так будет всегда. Всегда. Впервые

этот старый боец с Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница удивлением почувствовал, что устал. Прибытие самолетов

никогда не явится для него той победой, которая завершает войну и открывает

эру благословенного мира. Это будет всегда лишь еще одним шагом, за которым

последует тысяча подобных шагов. Ривьеру казалось, что он держит на

вытянутой руке огромную тяжесть, держит долго, без отдыха, без надежды на

отдых. "Старею..." Должно быть, он стареет, если душа его требует какой-то

иной пищи, кроме действия. Странно, такие мысли никогда еще его не

тревожили. Задумчиво журча, к нему подступали волны доброты и нежности,

которые он обычно гнал от себя, -- волны безвозвратно утраченного океана.

"Значит, все это так близко?.." Да, незаметно и постепенно Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница пришел он к

старости, к мыслям: "А вот настанет время", к мыслям, которые так скрашивают

человеческую жизнь. Будто и на самом деле в один прекрасный день может

"настать время" и где-то в конце жизни достигнешь блаженного покоя -- того,



что рисуется в грезах!.. Но покоя нет. Возможно, нет и победы. Не могут раз

навсегда прибыть все почтовые самолеты...

Ривьер остановился около старого механика Леру, возившегося у самолета.

Как и Ривьер, Леру работал уже сорок лет. Он отдавал работе все свои силы.

Когда в десять вечера или в полночь Леру приходил домой, перед ним не

открывался какой-то другой мир; возвращение домой не было для него бегством Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница.

Ривьер улыбнулся этому человеку с грубым лицом; механик кивнул на отливающую

синевой ось: "Она была слишком туго закреплена, я исправил". Ривьер

наклонился к оси. Он снова вернулся к служебным заботам. "Нужно будет

сказать в мастерских, чтобы подгоняли эти штуки посвободнее." Потрогав

пальцем царапины на металле, Ривьер опять внимательно посмотрел на Леру, на

его суровое морщинистое лицо. С языка сорвался странный вопрос, и сам Ривьер

улыбнулся, задавая его:

-- Скажите, Леру, в своей жизни вы много времени потратили на любовь?

-- О, любовь, господин директор... знаете ли...

-- Вам, как и мне, всегда не хватало времени...

-- Да, не очень-то хватало...

Ривьер вслушивался в его голос, пытаясь понять, звучит ли Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница в ответе

горечь; но горечи не было. Оглядываясь на прожитую жизнь, этот человек

испытывал спокойное удовлетворение столяра, отполировавшего великолепную

доску:

"Вот и все! Готово!"

"Вот и все! -- подумал Ривьер. -- Моя жизнь тоже готова!"

Он отогнал грустные мысли, навеянные усталостью, и направился к ангару:

чилийский самолет уже гудел в воздухе.

III

Отдаленный гул мотора наливался, густел. Зажглись посадочные огни.

Красные фонари ночного освещения вычертили контуры ангара, радиомачт,

квадратной площадки. Все приняло праздничный вид.

-- Вот он!

Самолет уже катился по земле в лучах прожекторов. Он так сверкал, --

что казался совсем новым. Вот он остановился наконец перед ангаром; механики

и подсобные рабочие устремились к нему Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница, чтобы выгрузить почту, но пилот

Пельрен не шевелился.

-- Эй! Чего вы ждете? Выходите!

Занятый каким-то таинственным делом, пилот не отвечал. Вероятно, он

прислушивался к еще не угасшему в нем шуму полета. Он медленно покачал

головой, нагнулся и стал что-то ощупывать внизу. Наконец выпрямился,

обернулся к начальству, к товарищам и обвел их серьезным взглядом, словно

осматривая свое достояние. Казалось, он пересчитывает, измеряет, взвешивает.

Он честно заслужил все это: и дружескую встречу, и праздничное убранство

ангара, и прочность цемента, и там, вдали, город с его движением, с его

женщинами, с его теплом. Теперь он крепко держал людей в широких ладонях,

держал своих подданных: он мог их Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница осязать, слышать, мог обругать их. Да,

сначала он даже решил обругать их за то, что они так спокойны, уверены в

своей безопасности -- стоят и любуются луной. Но он сменил гнев на милость:

-- За выпивку платите вы...

И вылез из кабины.

Ему захотелось рассказать о том, что он пережил в полете.

-- Если б вы только знали!..

Считая, видимо, что этим все сказано, он принялся стаскивать с себя

кожаную куртку.

Когда автомобиль уносил Пельрена вместе с хмурым инспектором и

молчаливым Ривьером к Буэнос-Айресу, пилоту взгрустнулось. Конечно, что

может быть приятнее -- выпутаться из беды и, обретя под ногами твердую

землю, отпускать без зазрения совести сочные Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница ругательства. Куда как

весело!.. И все же, как вспомнишь, становится не по себе.

Сражение с циклоном -- это, по крайней мере, нечто реальное,

откровенное. Иное дело -- облик вещей, когда им кажется, что они одни.

"Будто в дни восстания, -- подумал Пельрен, -- лица людей только чуть

бледнеют -- но как все кругом меняется!"

Усилием воли он заставил себя вспомнить о пережитом.

Мирно летел он над Андийскими Кордильерами. Здесь царила великая тишина

снегов. В это нагромождение вершин снег внес покой -- как вносят его века в

мертвые старинные замки. На две сотни километров -- ни души, ни малейшего

признака жизни, ни одного живого движения. Только отвесные кручи, что

вздымаются до шести тысяч Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница метров, только каменные одежды, спадающие вниз

прямыми складками, только грозное спокойствие вокруг.

Это произошло вблизи пика Тупунгато...

Пельрен задумался. Да-да, именно там стал он свидетелем чуда.

Сначала он ничего не увидел, только ощутил смутное беспокойство. Как

человек, который думал, что он один и вдруг чувствует: нет, он уже не один,

кто-то на него смотрит. Так и Пельрен -- слишком поздно и не понимая еще что

к чему -- ощутил, что вокруг него смыкается кольцо гнева. Вот и все. Откуда

вырывался этот гнев?

И как угадал пилот, что гнев источают и камни и снега? Ведь, казалось,

ровно ничего не произошло; не было и тени Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница наплывающей бури. Но у него на

глазах рождался иной мир, чем-то неуловимо отличавшийся от привычного. С

необъяснимой тоской смотрел человек на вершины, выглядевшие так простодушно,

на снежные гребни, почти такие же белые, как обычно. Все это медленно

оживало -- как народ.

Пельрен еще не вступил в борьбу; он крепко стиснул штурвал. Готовилось

нечто, чего он не мог понять. Точно зверь перед прыжком, напрягал он

мускулы, -- но все, что он видел перед собой, было спокойно. Да, спокойно,

-- но в этом спокойствии таилась странная мощь.

Потом все вдруг заострилось. Гребни и пики стали внезапно острыми;

пилот почувствовал, что они, как форштевни, рассекают упругую грудь ветра.

Потом ему Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница стало казаться, что они кружатся вокруг него и разворачиваются,

готовясь к бою, будто огромные корабли. Затем в воздух поднялась пыль; она

летела над снегами и легко, словно парус, колыхалась на ветру. Тогда,

пытаясь нащупать путь, на случай если придется отступить, Пельрен посмотрел

назад -- и содрогнулся: Кордильеры пришли в волнение.

-- Теперь мне крышка.

Впереди остроконечная вершина, словно вулкан в миг извержения,

выбросила столб снежной лавы. Потом фонтан снега взвился над другим пиком,

немного правее. И вот стали вспыхивать все пики; казалось, их зажигает один

за другим невидимый факельщик. Закружился первыми водоворотами воздух. И

горы вокруг пилота закачались...

Неистовая схватка почти не оставляет следов; Пельрен искал Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница и больше не

находил в себе воспоминаний о мощных вихрях, которые завертели его. Он

помнил только, как яростно барахтался в языках серого пламени.

Он задумался.

"Циклон -- это ничего. Тут уж спасаешь свою шкуру. Но пока он еще не

начался! Эта первая встреча!.."

Ему казалось, что теперь среди тысячи лиц он сможет узнать это яростное

лицо; и, однако, он уже забыл его.

IV

Ривьер смотрел на Пельрена. Через двадцать минут тот выйдет из машины

и, утомленный, отяжелевший, смешается с толпой. Может быть, он подумает:

"Ну, и устал же я... Гнусная работенка!" И скажет жене: "А ведь здесь,

пожалуй, лучше, чем над Андами" -- или Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница что-нибудь в этом роде... И, однако,

Пельрен почти отрешился от всего, за что так цепко держатся люди; он только

что узнал, как все это мелко. Он прожил несколько часов по ту сторону

декораций, прожил, не зная, будет ли ему дано вновь обрести этот город с его

огнями, увидит ли он еще раз пусть скучноватых, но таких дорогих спутников

детства -- свои маленькие человеческие слабости.

"В любой толпе, -- думал Ривьер, -- есть люди, которые ничем из нее не

выделяются. Но они вестники Чудесного и сами того не знают. Разве что..."

Ривьер боялся иных поклонников авиации. Они не понимали сокровенного

смысла трудной жизни летчиков; их восторги извращали самое Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница существо

приключения и принижали людей. Но в Пельрене было благородное величие

человека, который просто лучше других знает, чего стоит наш мир, если

взглянуть на него под определенным углом зрения, -- величие человека,

который грубовато пренебрегает пошлыми знаками одобрения...

Ривьер поздравил его по-своему:

-- Как вам удалось?..

Ему нравилось, что Пельрен говорил о своем ремесле просто, говорил о

полетах, как кузнец о своей наковальне.

Пельрен, чуть ли не извиняясь, начал объяснять: "Путь к отступлению

оказался отрезан; у меня не было выбора". К тому же он ничего не видел: снег

слепил глаза. Его спасли бешеные токи воздуха -- они подбросили самолет на

высоту семи тысяч метров. "Все время, пока я переваливал Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница через горы, мне

приходилось лететь вровень с вершинами." Он сказал также, что следовало бы

переместить воздухозаборник гироскопа, а то его забивает снегом: "Понимаете,

образуется ледяная корка..."

Потом новые воздушные потоки завертели Пельрена, отбросили его вниз, до

трех тысяч метров. И как он только не наткнулся на скалы! Вдруг оказалось,

что он летит уже над равниной. "Смотрю, а вокруг самолета -- чистое небо!"

Пельрену показалось в тот миг, что он вышел из темной пещеры...

-- В Мендосе -- тоже буря?

-- Нет. Когда я сел, небо было совсем чистое; никакого ветра. Но буря

шла за мной по пятам.

Он описал ее, эту бурю, потому что, сказал он, "как-никак все Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница это было

довольно странно". Вершина бури терялась где-то в вышине, среди снежных туч,

а основание катилось по равнине, как черный поток лавы. Он поглощал город за

городом. "Отродясь не видал ничего подобного..." И Пельрен замолчал,

настигнутый каким-то воспоминанием.

Ривьер обернулся к инспектору:

-- Это циклон с Тихого океана; нас предупредили слишком поздно.

Впрочем, такие циклоны никогда не переваливают через Анды.

Кто мог предвидеть, что на этот раз циклон продолжит свой путь на

восток...

Инспектор, ничего не понимавший в этих вещах, согласился с Ривьером.

Будто собираясь что-то сказать, инспектор обернулся к Пельрену; под

кожей у инспектора заходил кадык. Но Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница он промолчал и, словно передумав, опять

стал смотреть прямо перед собой с меланхолическим достоинством.

Свою меланхолию инспектор возил с собой, как багаж. Он приехал в

Аргентину накануне, вызванный Ривьером для выполнения довольно

неопределенных обязанностей, и не знал, куда девать свои большие руки и свое

инспекторское достоинство. Он не имел права ни на выражение восторга, ни на

фантазию, ни на остроумие; по своей должности он должен был восхищаться лишь

одним качеством: пунктуальностью. Он не имел права выпить стаканчик-другой в

компании приятелей, не имел права быть с товарищами на "ты", не мог

отважиться на каламбур -- разве только свершится невозможное и судьба пошлет

ему в каком-нибудь аэропорту встречу с другим Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница инспектором.

"Трудно быть судьей", -- думал он.

Говоря откровенно, суда он не вершил -- он лишь качал головой.

Встретившись с чем-то, чего он не понимал (а он не понимал ничего), он

медленно качал головой. Это приводило в смятение тех, у кого совесть была

нечиста, и способствовало исправному уходу за оборудованием. Его никто не

любил: инспектор создан не для любовных утех, а для составления рапортов. Он

отказался от мысли предлагать в рапортах какие-либо новые методы или

технические усовершенствования -- отказался, с тех пор как Ривьер написал:

"Инспектора Робино просят представлять не поэмы, а рапорты. Инспектору

Робино надлежит употреблять свои знания для того, чтобы стимулировать

служебное рвение персонала". И с Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница той поры человеческие слабости стали его

хлебом насущным. Он охотился за любившим выпить механиком, и за начальником

аэродрома, явившимся на работу после разгульной ночи, и за пилотом, неумело

посадившим самолет.

Ривьер говорил о нем: "Он не очень умен, поэтому приносит большую

пользу". Правила, установленные Ривьером, были для самого Ривьера

результатом изучения людей; для Робино существовало лишь изучение правил.

-- Робино, -- сказал ему как-то Ривьер, -- во всех случаях, когда

самолет вылетает с опозданием, вы должны лишать виновных премии за точность.

-- Даже тогда, когда задержка от них не зависит? Даже в случае тумана?

-- Даже в случае тумана.

И Робино испытал своего рода гордость: значит, человек Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница, под чьим

началом он служит, так силен, что не боится быть несправедливым. Значит, на

Робино тоже падает отблеск величия этой власти, не боящейся обижать людей.

-- Вы дали отправление в шесть пятнадцать, -- повторял он потом

начальникам аэропортов. -- Мы не можем выплатить вам премию.

-- Но, господин Робино, ведь в пять тридцать за десять шагов не было

видно ни зги!

-- Правила есть правила.

-- Господин Робино, не можем же мы разогнать туман!

Но Робино напускал на себя таинственность и молчал. Он представлял

дирекцию. Из всех этих пешек он один понимал, что, наказывая людей, можно

улучшать погоду.

"Он вообще не думает, -- говорил о нем Ривьер, -- это лишает его

возможности думать неверно".

Пилот Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница, калечивший машину, лишался премии за безаварийные полеты.

-- А если пилот терпит аварию над лесом?

-- Безразлично, хотя бы и над лесом.

И Робино неукоснительно следовал этому указанию.

-- Я очень сожалею, -- говорил он пилотам, упиваясь собственными

словами, -- я бесконечно сожалею, но старайтесь терпеть аварии не над лесом.

-- Но, господин Робино! Ведь это от нас не зависит!

-- Правила есть правила.

"Правила, -- думал Ривьер, -- похожи на религиозные обряды: они кажутся

нелепыми, но они формируют людей".

Ривьеру было безразлично, справедлив он в глазах людей или

несправедлив. Быть может, слова "справедливость" и "несправедливость" вообще

были лишены для него всякого смысла. В маленьких городках обыватели кружатся

вечерами вокруг беседки, в которой Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница играет музыка; Ривьер думал: "Какой смысл

говорить о справедливости или несправедливости по отношению к ним: они пока

еще не существуют". Человек был для него девственным воском, из которого

предстояло что-то вылепить. В эту материю надо вдохнуть душу, наделить ее

волей. Своей суровостью он хотел не поработить людей, а помочь им превзойти

самих себя. Наказывая их за каждое опоздание, он совершал несправедливость,

-- но тем самым он устремлял волю людей, их помыслы на одно: на то, чтобы в

каждом аэропорту самолеты вылетали без опозданий; он создавал эту волю. Не

позволяя людям радоваться нелетной погоде как приглашению отдохнуть, он

заставлял их напряженно ждать минуты, когда небо прояснится; и каждый Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница --

вплоть до последнего подсобного рабочего -- в душе воспринимал это ожидание

как что-то унизительное. И они стремились использовать первую же трещину в

небесной броне. "На севере -- окно! В путь!" Благодаря Ривьеру на всей линии

в пятнадцать тысяч километров господствовал культ своевременной доставки

почты.

Ривьер говорил иногда:

-- Эти люди счастливы: они любят свое дело, и любят его потому, что я

строг.

Может быть, он и причинял людям боль, но он же давал им огромную

радость. "Нужно заставить их жить в постоянном напряжении, -- размышлял

Ривьер, -- жизнью, которая приносит им и страдания и радости; это и есть

настоящая жизнь".

Когда машина въехала на улицы города, Ривьер приказал отвезти его в

контору компании Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница. Оставшись наедине с Пельреном, Робино посмотрел на летчика

и заговорил.

V

В тот вечер Робино охватила тоска. Перед лицом Пельрена-победителя он

только что обнаружил, насколько серой была его собственная жизнь. Обнаружил,

что он, Робино, несмотря на свое звание инспектора, на свою власть, стоил

меньше, чем этот разбитый усталостью, закрывший глаза человек с черными от

масла руками, забившийся в угол машины. Впервые Робино испытывал восхищение

и потребность выразить это чувство. А больше всего -- потребность в дружбе.

Он устал от поездки, от каждодневных неудач; он даже чувствовал себя немного

смешным. В этот вечер, проверяя склад горючего, он совершенно запутался в

цифрах, и тот самый кладовщик, которого он хотел Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница поймать на

злоупотреблениях, сжалился над ним и закончил за него подсчеты. Больше того,

заявив, что масляный насос типа "Б-6" установлен неправильно, он спутал его

с масляным насосом типа "Б-4", и коварные механики позволили ему добрых

двадцать минут клеймить позором "невежество, которому нет оправдания", --

его собственное невежество.

К тому же он боялся своей комнаты в гостинице. Везде, от Тулузы до

Буэнос-Айреса, он шел после работы в свой неизменный номер. Обремененный

переполнявшими его тайнами, он запирался на ключ, вынимал из чемодана стопу

бумаги, медленно выводил слово "Рапорт" и, написав несколько строчек, рвал

бумагу в клочки. Он страстно мечтал спасти компанию от великой опасности. Но

компании никакая опасность не Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница угрожала. До сих пор ему удалось спасти одну

лишь втулку винта, тронутую ржавчиной. Неторопливо водя пальцем по этой

ржавчине, он мрачно смотрел на стоявшего перед ним начальника аэродрома; тот

ответил:

"Обратитесь в посадочный пункт, откуда этот самолет только что

прибыл..." Робино начинал сомневаться в значительности своей роли.

Желая сблизиться с Пельреном, он отважился предложить:

-- Не пообедаете ли со мной? Мне хочется немного поболтать... Мои

обязанности не так уж легки... -- Но, боясь упасть в глазах пилота, тут же

поправился: -- На мне лежит такая ответственность!

Подчиненные не любили допускать Робино в свою частную жизнь. Каждый

думал: "Пока он еще ничего не нашел для своего рапорта, но как Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница только он

проголодается, он меня съест".

Однако в тот вечер Робино думал лишь о своих бедах: его подлинную тайну

составляла тягостная экзема, постоянно мучившая его, и ему захотелось

сегодня рассказать об этом, захотелось, чтобы его пожалели: не находя больше

утешения в гордости, он искал его теперь в смирении. Во Франции у него была

любовница; возвращаясь, он рассказывал ей по ночам о своей инспекционной

деятельности, -- это был его способ обольщения, -- но он знал, что она не

любит его и сегодня ему было просто необходимо поговорить о ней.

-- Так вы пообедаете со мной?

Пельрен великодушно согласился.

VI

Служащие дремали за столами буэнос-айресской конторы, когда вошел

Ривьер. В своем неизменном Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница пальто, в шляпе он, как всегда, был похож на

вечного путешественника и почти не привлекал к себе внимания -- так мало

места он занимал, невысокий, сухощавый, так подходили к любой обстановке его

седые волосы, его безликая одежда. Но люди ощутили внезапный прилив рвения.

Зашевелились секретари, начал перелистывать последние документы заведующий

бюро, застучали пишущие машинки.

Телефонист подключил аппарат и принялся что-то вписывать в толстую

книгу регистрации телеграмм.

Ривьер сел и стал читать.

Самолет, который прибыл из Чили, выдержал испытание: перед Ривьером

проходили события удачного дня, когда все как-то устраивается само собой,

когда донесения, которые, облегченно вздыхая, посылают один за другим

аэропорты, становятся скупыми сводками одержанных побед. Почтовый Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница из

Патагонии тоже шел быстро вперед; он даже опережал расписание: ветры гнали с

юга на север огромную попутную волну.

-- Дайте метеосводки.

Каждый аэропорт хвастался ясной погодой, прозрачным небом, славным

ветерком. Америку окутывал золотистый вечер. Ривьер радовался этому усердию

природы. Где -- то в ночи вел битву самолет из Патагонии, но у него были все

шансы на победу.

Ривьер отодвинул тетрадь.

-- Хорошо!

И вышел из кабинета, чтобы взглянуть, как работают люди, -- ночной

страж, бодрствующий над доброй половиной мира.

Он остановился перед открытым окном -- и постиг ночь, эту ночь,

принявшую Буэнос-Айрес, всю Америку под свои просторные своды. Он не

удивился этому ощущению величия. Небо Сантьяго -- небо Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница чужой страны; но

самолет идет в Сантьяго, люди по всей линии, из конца в конец, живут под

одним бездонным куполом. Вот летит сейчас другой почтовый самолет, тот, чей

голос так жадно ловят наушники радистов; еще недавно рыбаки Патагонии видели

сверкание его бортовых огней. Чувство тревоги за находящийся в полете

самолет ложится грузом не только на плечи Ривьера: услышав рокот мотора,

столичные города и провинциальные городишки чувствуют ту же тревогу.

Радуясь, что ночь так чиста, он вспомнил другие ночи, когда казалось,

будто самолет погружается в хаос и спасти его невообразимо трудно... В такие

ночи радиостанция Буэнос-Айреса слышит, как к жалобе самолета примешивается

хруст гроз; за глухой оболочкой пустой породы Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница теряется золотая жила

музыкальной радиоволны. И какая скорбь звучит в минорной песне самолета,

который, как слепая стрела, устремляется навстречу опасностям ночи!

"В ночь дежурства место инспектора -- в конторе", -- подумал Ривьер.

-- Разыщите Робино!

Тем временем Робино старался завоевать дружбу пилота. В гостинице он

распаковал перед Пельреном свой чемодан; из недр чемодана явились на свет те

малозначительные предметы, которые сближают инспекторов с остальной частью

человечества: несколько безвкусных сорочек, несессер с туалетными

принадлежностями, фотография тощей женщины (инспектор приколол ее к стене).

Так он смиренно исповедовался перед Пельреном в своих нуждах, в своих нежных

чувствах, в своих печалях. Раскладывая перед летчиком эти жалкие сокровища,

он выставлял напоказ свою нищету Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница. Свою нравственную экзему. Он показывал

свою тюрьму.

Но у Робино, как у всех людей, был в жизни маленький луч света. С

бесконечной нежностью он извлек с самого дна чемодана небольшой, тщательно

завязанный мешочек. Он долго поглаживал его ладонью, не произнося ни слова.

Потом разжал наконец руки:

-- Я привез это из Сахары...

Инспектор даже покраснел от столь смелого признания. Его мучили

неприятности; он был несчастлив в браке; жизнь его была безотрадной, и он

находил утешение в маленьких черных камешках: они приоткрывали перед ним

дверь в мир тайны.

-- Точно такие же попадаются иногда и в Бразилии, -- сказал он и

покраснел еще больше.

Пельрен потрепал по плечу этого инспектора Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница, склонившегося над

легендарной Атлантидой...

Что-то похожее на стыдливость заставило Пельрена спросить:

-- Вы интересуетесь геологией?

-- Это моя страсть.

Во всем мире только камни были к нему мягки.

Робино вызвали в контору; он стал грустен, но обрел при этом свое

обычное достоинство.

-- Я вынужден вас покинуть: господин Ривьер требует меня по весьма

важному делу.

Когда Робино вошел в контору, Ривьер успел о нем забыть. Он размышлял,

глядя на стенную карту, где красной краской была нанесена сеть авиалиний

компании. Инспектор ждал его приказаний. После долгих минут молчания Ривьер,

не поворачивая головы, спросил:

-- Что вы думаете об этой карте, Робино?

Возвращаясь из мира грез, Ривьер Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница предлагал иногда своим подчиненным

подобные ребусы.

-- Эта карта, господин директор...

Честно говоря, инспектор ничего о ней не думал; с суровым видом он

созерцал карту и чувствовал, что инспектирует сразу Европу и Америку. А

Ривьер между тем продолжал свои раздумья: "Лицо этой сети прекрасно, но

грозно. Красота, стоившая нам многих людей, -- молодых людей. На этом лице

гордое достоинство отлично сработанной вещи, но сколько еще проблем ставит

оно перед нами!.." Однако важнее всего для Ривьера всегда была цель.

Робино по-прежнему стоял рядом, уставившись на карту; он понемногу

приходил в себя. От директора он не ждал сочувствия.

Однажды он попытался было разжалобить Ривьера, рассказав о своем

нелепом, портившем ему жизнь Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница недуге, но тот ответил насмешкой:

-- Экзема мешает вам спать -- значит, она побуждает к действию.

В этой шутке Ривьера была большая доля правды. Он утверждал:

-- Если бессонница рождает у музыканта прекрасные произведения -- это

прекрасная бессонница!

Как-то он сказал, указывая на Леру:

-- Подумайте, как прекрасно уродство: оно гонит прочь любовь...

Может быть, всем тем высоким, что жило в Леру, он был обязан обидчице

судьбе, которая свела его жизнь к одной лишь работе...

-- Вы очень близки с Пельреном?

-- Гм...

-- Я не упрекаю вас.

Ривьер повернулся и, нагнув голову, стал ходить по комнате мелкими

шагами, увлекая за собой Робино. На устах директора заиграла печальная

улыбка, значения Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница которой Робино не понял.

-- Только... Только помните, что вы -- начальник.

-- Да, -- сказал Робино.

А Ривьер подумал, что вот так каждую ночь завязывается в небе узелок

новой драмы. Ослабнет воля людей -- жди поражения; а предстоит, быть может,

тяжелая борьба.

-- Вы не должны выходить из роли начальника, -- Ривьер будто взвешивал

каждое слово. -- Возможно, ближайшей ночью вы отправите этого летчика в

опасный рейс; он должен вам повиноваться.

-- Да...

-- В ваших руках, можно сказать, жизнь людей, и эти люди -- лучше,

ценнее вас... -- Он запнулся. -- Да, это важно.

Ривьер по-прежнему ходил мелкими шагами; несколько секунд он помолчал.

Дата добавления: 2015-08-28; просмотров: 5 | Нарушение авторских прав


documentamoiqpl.html
documentamoixzt.html
documentamojfkb.html
documentamojmuj.html
documentamojuer.html
Документ Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- 1 страница